Ещё недавно лишь узкие специалисты знали, что такое редкоземельные металлы и критические минералы. Но сейчас эти слова всё чаще звучат в дискуссиях о будущем казахстанской экономики. Критичны ли «критические» минералы для нашей страны? Почему Казахстан пока не раскрыл свой редкоземельный потенциал? И как сделать так, чтобы в поиске «редкозёмов» страна не стала зависимой от зарубежных инвесторов? Эти вопросы обсудил с экспертами журналист Ulysmedia.kz.
Прежде всего стоит подчеркнуть, что «критические минералы» и «редкоземельные металлы» — не одно и то же. Критические элементы — не обязательно редкоземельные и даже не всегда редкие. В эту группу объединяют все полезные ископаемые, которые отвечают двум условиям: во-первых, они необходимы для развития современных технологий, во-вторых, их добывают в ограниченном количестве стран (от которых критически зависят поставки — отсюда и название).
С «редкозёмами» всё проще: это 17 химических элементов (скандий, иттрий и другие), которые благодаря своим редким свойствам широко используются в электронике, энергетике и металлургии. В земной коре их на самом деле довольно много, но обычно они встречаются в небольшой концентрации, а добывать их сложно и иногда опасно для окружающей среды.
По данным Минпромстроя, Казахстан располагает большими разведанными запасами вольфрама (около 2,4 млн тонн), кобальта (253,3 тыс. тонн), лития (226,9 тыс. тонн), галлия (3,3 тыс. тонн) и других критических минералов. Но конкретно по редкоземельным элементам точных цифр нет.
— Сегодня редкие и редкоземельные металлы становятся тем, чем нефть была для мировой экономики в XX веке. Это стратегическое сырьё для производства полупроводников, аккумуляторов, электромобилей, искусственного интеллекта, оборонной промышленности и возобновляемой энергетики. По прогнозу Международного энергетического агентства, мировой спрос на критически важные минералы к 2040 году может вырасти в несколько раз в зависимости от вида сырья и сценария энергоперехода. Для Казахстана это открывает уникальное окно возможностей, — говорит эксперт Qazaq Expert Club, финансист Саида Тлеуленова.
У Казахстана большой потенциал в плане добычи редких и критических минералов, но проблема упирается в геологоразведку. Чтобы добыть полезное сырьё, его нужно сначала найти. И то, что иностранные инвесторы готовы вкладываться именно в разведку новых месторождений, работает на руку Казахстану. Зарубежные компании принимают риски на себя, тогда как экономика страны всё равно получит определённую пользу в виде новых рабочих мест и вложений.
Эксперт по горнодобывающему комплексу Тимур Одилов отмечает, что компании из США, Южной Кореи и Китая пока не приходят в Казахстан именно за редкоземельными металлами. Например, вольфрам и литий — не «редкозёмы», хотя тоже относятся к критическим минералам.
Министерство промышленности завершило оценку одиннадцати перспективных участков, где могут находиться редкоземельные залежи — самым перспективным из них признали участок Куйректыколь в Карагандинской области, где могут находиться лантан, церий, неодим и иттрий. Но о его промышленной разработке говорить рано: ещё даже не ясно, сколько ресурсов он содержит.
— В Казахстан заходят или уже зашли компании из Канады, Австралии, Южной Кореи, Турции, Китая — это большое разнообразие. Причём все компании с условного Запада заходят на геологоразведку. Нет такого, чтобы государство на блюдечке отдавало им готовые месторождения, — говорит Тимур Одилов.
Частичное исключение — китайские компании, которые чаще не приходят искать новые месторождения, а перекупают у казахстанских собственников уже разведанные. Но эти инвесторы чаще интересуются не критическими минералами, а золотом или медью.
— У нас полностью редкоземельных месторождений очень мало: «редкозёмы» в основном — это попутные элементы. Допустим, рений у нас добывают попутно вместе с медью. Если можно поставить дополнительную установку по извлечению редкоземельного металла, и это не ухудшит финансовую модель основного месторождения, тогда имеет смысл этот редкозём добывать. Но чаще всего извлекать «попутчиков», как называют их геологи, просто нерентабельно, — объясняет Одилов.
Поэтому значительная часть «редкозёмов» попадает в отходы — и в перспективе именно из этих отходов их можно извлекать. Так уже научились делать и в Китае, и в США. Но в Казахстане эти технологии пока не развиты, и нет инвесторов, которые массово заходили бы с ними в страну. Проекты по редкоземельным металлам единичны.
По словам Саиды Тлеуленовой, основная проблема с критическими и редкоземельными элементами — не отсутствие месторождений, а технологический разрыв.
— Разработка редкоземельных металлов — это один из самых сложных сегментов горнодобывающей промышленности. Недостаточно просто добыть руду. Необходимы современные технологии обогащения, химического разделения элементов, очистки, экологической безопасности и глубокой переработки. Именно на этих этапах формируется основная добавленная стоимость, — поясняет Саида Тлеуленова.
У Казахстана сейчас есть возможность сократить этот технологический разрыв, но для этого потребуются долгосрочные инвестиции в науку и развитие. Подготовка инженеров, создание совместных проектов с международными компаниями, импорт технологий (например, по извлечению редкозёмов из отходов ГМК) — всё это потребует нескольких лет, а то и десятилетий скрупулёзной работы.
— Обычно технология в ГМК — это интеллектуальная собственность какой-то компании. Вы покупаете у неё лицензию, проектируете предприятие, завозите оборудование и добываете. Технологии вы не перенимаете: вы их просто купили. А чтобы эти технологии самостоятельно развивать, необходимо вкладываться в НИОКР. На это требуются десятилетия. Сложность в том, что необходимо выработать такую технологию, которая обеспечит эффективную добычу редкозёмов даже в виде попутных элементов. Это самый большой вызов для прикладной науки. К сожалению, та схема НИОКР, которая сейчас у нас существует, себя не оправдала, — констатирует Тимур Одилов.
Технологическое отставание Казахстана — палка о двух концах, поскольку многие технологии, используемые для добычи редких металлов, наносят вред окружающей среде. Мировой лидер в этой отрасли, Китай, платит за своё первенство высокую экологическую цену. Другие страны не спешат внедрять такие же технологии у себя и просто отправляют свою руду на переработку в КНР.
— Это очень сложные процессы, которые требуют больших мощностей и наносят существенный экологический ущерб. Китай контролирует рынок этих металлов и элементов, потому что построил в своё время мощности и получил чудовищный удар по окружающей среде. Остальные просто не рискуют. Поэтому мало у нас добыть руду и получить концентрат — надо иметь металлургические мощности у себя. Это гораздо сложнее нефтегазовой отрасли, поэтому пусть лучше всё же переработка будет не в Казахстане, — считает политолог Марат Шибутов.
Так что отсутствие технологий — не обязательно минус. Возможно, Казахстану безопаснее перерабатывать своё сырьё за рубежом, по крайней мере пока не появились менее экологически вредные методы.
Яркий пример интереса иностранных компаний к критическим минералам в Казахстане — вольфрамовый проект на участках Северный Катпар и Верхнее Кайрактинское, который будет реализовывать связанная с сыновьями Дональда Трампа компания Cove Kaz Capital. С одной стороны, он демонстрирует большой инвестиционный потенциал. С другой — вызывает вопросы, кто в итоге заработает на этой сделке и не прогадает ли государство, её заключая.
По мнению Тимура Одилова, это как раз тот случай, когда Казахстан договорился с инвесторами с выгодой для себя. Вольфрамовое месторождение, куда зашла Cove Kaz Capital, разведали ещё в советское время, но оно десятилетиями никому не было нужно. Инвестиций и технологий для самостоятельного освоения этого месторождения у нацкомпании «Тау-Кен Самрук» не было. А ведь нужно не просто освоить месторождение, но и построить обрабатывающее производство рядом с ним.
— Судя по заявлениям «Тау-Кен Самрук», для них это очень хорошая сделка. Они оставили себе 30%, причём это не означает, что у них нет права голоса — с этой долей они всё равно будут полностью контролировать процесс. При этом, насколько я понимаю, американцы обязуются туда вложить миллиарды долларов, построить не просто обогатительное производство, но и более глубокий передел. Финансовая модель у этого месторождения выстроена таким образом, что рисков практически нет, — подчёркивает эксперт.
Стоит подчеркнуть, что это далеко не единственный проект по добыче вольфрама в стране. Есть и другие предприятия, которые разрабатывают казахстанские вольфрамовые месторождения: ТОО «Lam 2030», «Жетiсу вольфрамы», Akmaya Tungsten и другие. Так что говорить о каком-то захвате этой отрасли иностранными инвесторами было бы чрезмерным преувеличением.
Сейчас «Тау-Кен Самрук», предприятие из структур «Самрук-Казына», фактически контролирует реализацию проектов, связанных с редкоземельными и критическими элементами. Но эксперты сходятся во мнении, что полностью перевести отрасль под управление нацкомпании — плохая идея. «Тау-Кен Самрук» на эту роль плохо подходит из-за отсутствия технологий, хотя и может получать доли в проектах как государственная структура. А создавать нового оператора — дорого и неэффективно.
— Даже если вы создадите параллельно с «Тау-Кен Самрук» какую-то другую компанию, это обеспечит только дополнительные затраты на её содержание. Кроме того, эта организация начнёт генерировать огромное количество нереалистичных проектов, просто чтобы оправдать своё существование. Мы на самом деле должны сокращать долю национальных компаний в ГМК, чтобы дать возможность нашему отечественному бизнесу больше инвестировать в отрасль, — говорит Тимур Одилов.
Государство, безусловно, должно быть представлено в отрасли и контролировать её в определённой степени. Но не в ущерб привлечению зарубежных инвестиций.
Важно понимать, что «критические минералы» критичны не для Казахстана. Они нужны тем странам, где есть более развитая промышленность: США, Китаю, Евросоюзу. Пока у РК такой же индустриальной базы нет, и самостоятельно перерабатывать эти минералы страна не может. Зато может играть на чужих потребностях и зарабатывать, продавая сырьё тем, кто в нём нуждается. Главное — не перегнуть палку, пытаясь извлечь максимум выгоды. Если зарегулировать отрасль слишком сильно, инвесторов это отпугнёт.
Так что иностранные компании в редкоземельной отрасли (и шире, в ГМК) Казахстану нужны. Но соглашения с ними нужно заключать с умом, чтобы не повторить ситуацию, сложившуюся ранее в нефтяной отрасли, где государство сейчас добивается пересмотра ряда ранее подписанных контрактов.
— Ключевая задача государства — сделать так, чтобы инвестиции сопровождались локализацией переработки, передачей технологий, подготовкой казахстанских специалистов и созданием совместных производств. Именно это должно стать главным условием долгосрочных соглашений с инвесторами, — уверена Саида Тлеуленова.
По словам Тимура Одилова, нет смысла бояться, что отрасль станет зависимой от иностранных компаний.
— Как зарубежные инвесторы смогут контролировать отрасль редкоземельных металлов, если они туда не спешат заходить? Какие-то заслуживающие внимания месторождения будут открыты только через 10–15 лет. Поэтому говорить о том, что зарубежные инвесторы сейчас придут и будут всё контролировать — неправильно, эти опасения очень далеки от реальности. Тем более что вся добывающая отрасль, а не геологоразведочная, в основном контролируется нашими компаниями. Это в том числе «Казахмыс», «Казцинк», ERG. У этих компаний казахстанские акционеры, а кое-где и государство представлено, — напоминает Одилов.
Вопрос в том, как Казахстану защитить свои геополитические интересы в условиях, когда редкие и критические минералы приобретают особую значимость. С одной стороны, есть искушение побороться за статус нового игрока на растущем рынке. С другой — нужно взвешенно оценивать возможные риски и издержки. Возможно, сейчас Казахстану выгоднее сотрудничать с лидерами рынка, а не пытаться их обогнать.
— Надо думать не про геополитику, а про экономику и охрану окружающей среды. В условиях монополии Китая составить ему конкуренцию будет очень трудно. Тем более, что это основной наш экономический партнёр. К тому же все эти месторождения надо ещё нормально оценить. Нельзя 30 лет плевать на геологию, а потом получить мощный результат, как по мановению волшебной палочки, — предупреждает Марат Шибутов.
Казахстану важна не сиюминутная прибыль от редкоземельного бума, а разработка долгосрочной стратегии. Приход иностранных игроков в отрасль — совершенно нормальный процесс. Не зря президент Токаев постоянно подчёркивает значимость зарубежных инвестиций. Но одна из самых главных задач — диверсификация: если одна-две страны будут владеть долями во всех компаниях, это создаст нежелательную зависимость и поставит экономику под удар. Так что это именно та отрасль, где Казахстану уместно проявить многовекторность.
Помимо инвестиций, стране нужна база знаний, которыми могут поделиться зарубежные компании. А в перспективе — выход на тот уровень, когда страна сможет самостоятельно производить ту продукцию, где используются критические минералы. Поэтому в инвестиционных соглашениях нужно прописывать обязательства по обучению казахстанских специалистов, локализации производства (без вреда для экологии), развитию научных центров.
— Экспортировать необходимо не только сырьё, но и продукцию с высокой добавленной стоимостью — химические соединения, металлические сплавы, компоненты для аккумуляторов и высокотехнологичной промышленности. Если Казахстан ограничится ролью поставщика сырья, экономический эффект окажется ограниченным. Но если удастся встроиться в глобальные производственные цепочки и развивать собственные технологии, редкие и редкоземельные металлы могут стать одним из ключевых драйверов диверсификации экономики и новым источником долгосрочного роста после нефтяной эпохи, — заключает Саида Тлеуленова.
О том, что ищут США в Казахстане, помимо вольфрама и редкоземельных металлов, мы писали в материале по ссылке.
