Разговоры о религиозности в Центральной Азии зачастую скатываются к подсчетам количества мечетей, церквей и иных религиозных зданий, а также к ранжированию верующих на соблюдающих обряды и нет. Но в реальности все гораздо сложнее. Выросло поколение, которое не знало советской антирелигиозной пропаганды, зато отлично умеет искать интересующую их информацию в пару кликов. Как это все меняет религиозную карту Центральной Азии – специально для Ulysmedia.kz разбирался политолог Ислам Кураев.
На момент распада СССР в Казахстане насчитывалось всего 68 мечетей. Сегодня их более 2,8 тысяч, рост более чем в 40 раз. В стране зарегистрировано около четырех тысяч религиозных объединений различных конфессий, причем исламские составляют большинство.
За три десятилетия Казахстан фактически заново создал религиозную инфраструктуру: сеть мечетей, систему духовного управления, образовательные учреждения и подготовку собственных религиозных кадров. Однако именно после завершения этого этапа возникла новая проблема: мечеть перестала быть единственным или даже главным источником религиозных знаний для молодежи.
По данным одного из казахстанских исследований, 34,7% опрошенных назвали интернет-пропаганду одним из основных факторов обращения молодежи к религии. YouTube, TikTok, Instagram и Telegram создали транснациональное пространство, где казахстанский имам конкурирует за внимание аудитории с турецкими богословами, русскоязычными проповедниками, выпускниками арабских университетов и анонимными религиозными каналами.
Для государства это принципиально новая ситуация. Мечеть, религиозную организацию, миссионера или литературу можно регулировать национальным законодательством. Алгоритм социальной сети находится вне этой системы. Молодой казахстанец может формировать религиозные взгляды под влиянием людей, никогда не бывавших в Центральной Азии и не связанных с местной богословской традицией.
Поэтому проблема постепенно смещается от контроля религиозной инфраструктуры к конкуренции за религиозный авторитет.
Есть еще один важный момент.
Согласно Национальному докладу «Молодежь Казахстана», в 2023 году 83,1% молодых респондентов называли себя верующими, в 2024 году чуть меньше, 78,3%. Однако важнее структура этой группы. В 2024 году 43,6% молодых людей относили себя к верующим, не участвующим активно в религиозной жизни, 18% посещали мечеть или церковь и соблюдали религиозные практики время от времени, а 16,7% заявили о полном следовании религиозным предписаниям.
Для сравнения: в исследовании 2023 года к практикующим себя относили всего 8,9% молодых респондентов
С учетом различий методик эти показатели нельзя механически сопоставлять, однако другие исследования также фиксируют возрастной разрыв. Среди респондентов 18–24 лет доля людей, относящих себя к религиозному сообществу и участвующих в религиозных практиках, достигала 23,2%, среди 45–54-летних – 11,7%.
Таким образом, речь идет не обязательно о росте общего числа верующих. Гораздо заметнее переход части молодежи от культурной религиозной идентичности к практике. Для старших поколений определение «мусульманин» часто прежде всего означало национальную и семейную принадлежность. Для части молодых оно все чаще связано с конкретным образом жизни.
Наиболее интересный казахстанский феномен: сочетание высокой религиозной самоидентификации с поддержкой секулярной политической системы. Исследование, проводившееся несколькими волнами в течение 2024 года, показало, что к концу года 86,8% опрошенных относили себя к верующим. Среди молодежи показатель составлял 87,4%.
Одновременно 84,5% респондентов положительно относились к светскому характеру Казахстана. Среди граждан 18–35 лет 45,8% полностью поддерживали светский принцип, еще 38% скорее поддерживали его. В совокупности – 83,8%.
Эти цифры важнее многих рассуждений об «исламизации». Они показывают, что рост или сохранение высокой религиозности не превращается автоматически в политический запрос на религиозное государство. Человек может совершать намаз, соблюдать пост и одновременно считать светский характер законодательства нормой.
Для государственной политики отсюда следует практический вывод: границу необходимо проводить не между религиозными и нерелигиозными гражданами, а между законной религиозной практикой и использованием религии для политической радикализации или отрицания конституционного порядка.
Если более строгая религиозность сама по себе рассматривается как угроза, государство рискует создать отчуждение среди той части молодежи, которая не выступает против светской системы.
В Узбекистане процесс развивается в других исторических условиях. Бухара и Самарканд столетиями являлись крупными центрами исламской науки, а наследие Имама аль-Бухари, Имама ат-Термизи и других богословов сегодня активно используется государством как элемент национальной истории и международной культурной политики.
К концу 2024 года в стране действовало 2 145 мечетей. Но показательнее данные о практиках. Исследования, проводившиеся при участии UNFPA, показывают, что более половины опрошенных постоянно соблюдают пост, еще около 22% делают это при возможности. Около половины постоянно или по возможности совершают пятикратный намаз, более половины постоянно или периодически читают Коран и другую религиозную литературу. При этом хиджаб носили около 12% опрошенных.
Эти показатели демонстрируют, насколько неоднородна религиозность. Соблюдение Рамадана может быть одновременно религиозной обязанностью и массовой культурной нормой, тогда как пятикратный намаз или изменение одежды предполагают более высокий уровень индивидуальной вовлеченности. Поэтому говорить об «уровне исламизации» общества как об одном показателе некорректно.
При Шавкате Мирзиёеве пространство публичной религиозности расширилось по сравнению с предыдущим периодом, однако государство сохраняет жесткий контроль над политизацией религии. Одновременно исламское наследие становится ресурсом культурной дипломатии: Узбекистан позиционирует себя не только как мусульманскую страну, но и как один из исторических интеллектуальных центров исламской цивилизации.
Кыргызстан долгое время отличался более открытой и менее централизованной религиозной средой. Это способствовало быстрому росту мечетей, медресе, религиозных организаций и зарубежных связей, но одновременно усложнило государственный контроль.
В январе 2025 года был принят новый закон «О свободе вероисповедания и религиозных объединениях», вступивший в силу в феврале. Позднее были утверждены дополнительные процедуры регулирования религиозной деятельности, распространения религиозных материалов и проведения государственной религиоведческой экспертизы.
Таким образом, Кыргызстан движется в том же направлении, которое Казахстан начал проходить раньше: от быстрого роста религиозной инфраструктуры к ее более жесткой институционализации. Узбекистан идет похожим путем, хотя сочетает государственный контроль с активным продвижением собственного исламского исторического наследия.
Методы различаются, но задача у трех государств практически одна: сохранить пространство для религиозной жизни, одновременно не допуская превращения религиозных организаций в самостоятельные политические центры.
Важный фактор, влияющий на религиозность, для Узбекистана и Кыргызстана – многолетняя трудовая миграция. Обычно ее влияние измеряют денежными переводами и рынком труда, однако мигранты возвращают домой также социальные и религиозные представления.
Исследования молодых узбекских мигрантов показывают, что за рубежом они оказываются внутри транснациональной мусульманской среды, где национальные религиозные традиции могут играть меньшую роль. В России и других странах Центральной Азии мигрант способен познакомиться с религиозными течениями и проповедниками, с которыми практически не сталкивался дома.
В сочетании с социальными сетями это серьезно осложняет традиционную систему государственного контроля. Раньше источником внешнего влияния был конкретный миссионер, зарубежное учебное заведение, организация или литература. Теперь религиозные идеи перемещаются вместе с людьми и цифровым контентом, а их источник зачастую трудно определить.
Для государств региона это означает переход от контроля организаций к значительно более сложной задаче: конкуренции за мировоззрение молодой аудитории.
Если свести данные трех стран вместе, несколько тенденций просматриваются достаточно отчетливо. Религиозная идентичность остается массовой. В Казахстане среди части молодежи заметна более высокая вовлеченность в практическую религиозность. В Узбекистане широко распространены такие практики, как пост и намаз. Одновременно казахстанские исследования показывают, что высокая религиозность способна сосуществовать с поддержкой светского государства.
Главное изменение происходит в другом месте. Источники религиозного авторитета становятся все более фрагментированными. Официальное духовенство теперь конкурирует с зарубежными богословами, блогерами, Telegram-каналами и сетевыми сообществами.
По сути, религиозная «картина мира» каждого человека больше не каноничная икона, а пестрая мозаика из различных фрагментов. И поэтому следующий этап успешности религиозной политики Центральной Азии будет определяться не количеством построенных мечетей. Гораздо важнее качество религиозного образования, присутствие местных богословов в цифровой среде, доверие молодежи к официальным институтам и способность государства отделять обычную религиозность от экстремистской идеологии.
Это, конечно, более сложная задача, чем строительство мечетей, но от ее выполнения зависит главное: кто именно получит влияние на поколение, которое в них приходит.